Статьи по rss Крымский ТелеграфЪ в Twitter Крымский ТелеграфЪ в google+ Крымский ТелеграфЪ в Вконтакте Крымский ТелеграфЪ в Facebook
Популярное за месяц
Мнение
Логин Пароль

Балаклавский бродяга

Памятник Куприну возле дома, где он жил

На крымской земле Александр Куприн хотел обрести покой, но вместо этого стал провидцем

Отправившись в эмиграцию, писатель вспоминал о днях, проведенных близ Севастополя, как о самых ярких, а оттого счастливых и плодотворных в своей жизни.

Мастер эпатажа

Уже в пору творческой зрелости Куприн одну из своих писательских заповедей сформулировал так: «Ты — репортер жизни... суйся решительно всюду... влезь в самую гущу жизни...». И он лез, провоцировал людей на эмоции и наблюдал.

Один же из своих наиболее удачных социально-психологических экспериментов Александр Иванович провел в Крыму. Появление Куприна в Балаклаве в сентябре 1904 года современные историки, краеведы и литераторы вспоминают на разные лады. Уж больно эффектным оно было. А потому является украшением разного рода биографий, монографий, очерков, рассказов и статей. Это уже почти легенда. Собственно, как и сам Куприн, человек, предпочитавший всё испытать на собственной шкуре.

Балаклавой Куприн заинтересовался, наслушавшись выходца из этих мест, грека Денакса, владельца небольшой устричной лавки в Петербурге. А Балаклава заинтересовалась Куприным после того, как он напрочь дискредитировал честное имя собственной супруги.

Тогда чуть ли не весь поселок обсуждал, как приличная дама, что приехала из столицы с дочерью, братом и обслугой, привела к себе в номера бродягу. Мыслимое ли дело, перебросившись на бульваре всего парой слов с типом весьма подозрительной внешности («среднего роста, крепкий, плотный, с короткой шеей и татарскими скулами, узкими глазами, перебитым монгольским носом»), она оставила его ночевать у себя в номерах в респектабельной гостинице «Гранд-Отель» (здание, построенное в 1887 году, сохранилось, ныне — набережная Назукина, № 3).

С утра администрация гостиницы даже полицию вызывала, чтобы прекратить всё это непотребство. Но вызов оказался ложным. Бродяга неожиданно извлек из своих хламидоподобных одеяний паспорт, и все узнали, что он не кто иной, как муж «развратницы» Марии Карловны, поручик в отставке Куприн, «непотребство» обернулось милым супружеским примирением.

Приют мятежной души

Так казавшаяся безнадежно развалившейся семья воссоединилась, а Куприн, испытав невиданный эмоциональный подъем, обрел вдохновение и свой личный рай на земле. Балаклава покорила писателя. «В Балаклаве конец сентября просто очарователен. Вода в заливе похолодела, дни стоят ясные, тихие с чудесной свежестью и крепким морским запахом по утрам, с синим безоблачным небом, уходящим бог знает в какую высоту, с золотом и пурпуром на деревьях, с безмолвными черными ночами», — написал Александр Иванович, твердо решив обосноваться здесь на постоянное место жительства, даже участок земли прикупил на склоне балки Кефало-Вриси, там, где сейчас улица Историческая. И продолжил с упоением наблюдать: «В конце октября или в начале ноября Балаклава — этот оригинальнейший уголок пестрой русской империи — начинает жить своеобразной жизнью. Дни еще теплы и по-осеннему ласковы, но по ночам стоят холода и земля гулко звенит под ногами. Последние курортные гости потянулись в Севастополь со своими узлами, чемоданами, корзинами, баулами, золотушными детьми и декадентскими девицами. Как воспоминание о гостях, остались только виноградные ошкурки, которые, в видах своего драгоценного здоровья, разбросали больные повсюду — на набережной и по узким улицам — в противном изобилии, да еще тот бумажный сор в виде окурков, клочков писем и газет, что всегда остается после дачников. И сразу в Балаклаве становится просторно, свежо, уютно и по-домашнему деловито, точно в комнатах после отъезда нашумевших, накуривших, насоривших непрошеных гостей. Выползает на улицу исконное, древнегреческое население, до сих пор прятавшееся по каким-то щелям и задним каморкам... Нигде во всей России, — а я порядочно ее изъездил по всем направлениям, — нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве...»

Слушая балаклавскую тишину, Куприн надеялся, что в его жизни наконец наступил покой, но это было лишь затишье перед бурей...

Вид на балаклавскую набережную

Правда и авторское самолюбие

В Балаклаве Куприн продолжил работу над повестью «Поединок», написал рассказы «Штабс-капитан Рыбников», «Сны», «Тост», приступил к циклу очерков «Листригоны» и, конечно, создал своего рода исторический документ «События в Севастополе», очерк, ставший откликом на события, случившиеся на крейсере «Очаков» в ноябре 1905 года. «Не буду говорить о подробностях, предшествовавших тому костру из человеческого мяса, которым адмирал Чухнин увековечил свое имя во всемирной истории. Они известны из газет; вкратце: матросский митинг, выстрелы в Писаревского и одного пехотного офицера, отложение экипажей от армии, присяга и измена брестцев, Шмидт подымает на „Очакове“ сигнал: „Командую Черноморским флотом“, великолепно-безукоризненное поведение матросов по отношению к жителям Севастополя и, наконец, первые предательские выстрелы с батарей в баржу, подходившую к „Очакову“ с провиантом. Но должен оговориться. Длинная, по-жандармски бессмысленная провокаторская статья о финале этой беспримерной трагедии, помещенная в „Крымском вестнике“, набиралась и печаталась под взведенными курками ружей. Я не смею судить редактора г. Спиро за то, что в нем не хватило мужества предпочесть смерть насилию над словом. Для героизма есть тоже свои ступени. Но лучше бы он попросил авторов, адъютантов из штаба Чухнина, подписаться под этой статьею. Путь верный: подпись льстит авторскому самолюбию...» — написал Куприн. Он не мог смириться с официальной версией, с «ложью, которой кормят народ», и сказал правду.

Александр Иванович всегда старался быть честным. И наступил момент, когда пришлось замолчать. Случилось это в 1937-м, когда он по приглашению советского правительства вернулся на родину из эмиграции. Новая власть новой России добивалась от уважаемого писателя того же, чего в свое время требовал Чухнин от Спиро, поднапрячься и сложить слова в идеологически правильные предложения. Куприн поступил так, как рекомендовал в «Событиях в Севастополе» — возложил всю ответственность на «адъютантов», вернее на «адъютанта», в роли которого выступила его вторая жена Елизавета Гейнрих. В советской прессе было опубликовано интервью с Елизаветой Морицевной, где рассказывается, что писатель восхищён всем увиденным и услышанным в социалистической Москве.

Но подставить Куприна всё же удалось. В июне 1937 года в газете «Известия» за подписью Куприна появилась статья «Москва родная», которая на самом деле была написана заангажированным журналистом Н. К. Вержбицким. Та подпись под чужим и чуждым текстом не польстила авторскому самолюбию. И Куприн стал молчать еще яростней. И опять, как в Балаклаве, прислушивался к тишине. Теперь тишина действительно предвещала покой. В ночь на 25 августа 1938 года Александр Куприн успокоился навсегда.

Ефимия СКИДЕЛЬСКАЯ
Фото Архив «КТ»
Материал опубликован в газете «Крымский ТелеграфЪ» № 507 от 30 ноября 2018 года

Еще статьи:
Просмотров: 437 |   Комментарии (0) Дата публикации: 5-12-2018

:: Добавление комментария

Ваше Имя:
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
обновить, если не виден код
Введите код:



Лента новостей

Календарь
«    Декабрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 

Конкурс

Погода


Социальные сети


Гороскоп
   
Архив
Декабрь 2018 (51)
Ноябрь 2018 (85)
Октябрь 2018 (88)
Сентябрь 2018 (81)
Август 2018 (85)
Июль 2018 (84)